@1 неделю назад

(Источник: miloserdie)

@2 недели назад с заметками (150)

Марсель Эме “Человек, проходящий сквозь стены”

На Монмартре, в четвертом этаже дома 75-бис по улице Оршан, жил-был замечательный человек по фамилии Дютийель. Замечателен же он был тем, что обладал завидным даром проходить сквозь стены, не испытывая при этом ни малейшего неудобства. Он носил пенсне, маленькую черную бородку и работал мелким чиновником в министерстве регистрации. Зимой он добирался до работы на автобусе, а летом надевал шляпу-котелок и шел пешком. Дютийелю шел уже 43 год, когда он случайно обнаружил свой дар. Однажды вечером, когда он находился в передней своей крохотной холостяцкой квартирки, неожиданно погас свет. Дютийель двинулся наугад в темноте, а когда электричество вспыхнуло вновь, оказалось, что он стоит на лестничной площадке четвертого этажа. Поскольку дверь его квартиры была заперта изнутри на ключ, это странное происшествие заставило Дютийеля крепко задуматься, и, несмотря на доводы рассудка, он решил вернуться к себе точно так же, как и вышел – то есть сквозь стену. Однако эта поразительная способность, так мало отвечающая его устремлениям, не переставала его тревожить. Назавтра, в субботу, Дютийель воспользовался тем, что был укороченный рабочий день, и отправился к районному врачу, чтобы изложить ему свою ситуацию. Убедившись, что пациент говорит правду, доктор осмотрел его и нашел причину болезни в спиральном отвердении странгуляционной стенки щитовидной железы. Он предписал больному вести активный образ жизни и дважды в год принимать порошок, состоящий из рисовой муки и горомна кентавра. Приняв первый порошок, Дютийель убрал лекарство в ящик стола и начисто забыл о нем. Что касается активного образа жизни, то его обязанности на работе были строго регламентированы и не позволяли никаких излишеств в этом смысле, а в свободное время Дютийель читал газету и возился со своей коллекцией марок, так что и тут ему не приходилось бессмысленно расточать свою энергию. Таким образом, через год его способность проходить сквозь стены все еще оставалась при нем, но Дютийель не был склонен к приключениям и равнодушен к соблазнам воображения, так что если он и пользовался своим даром, то разве что по недосмотру. Даже в свою квартиру он не стремился возвращался иначе, чем через дверь, открывая замок с помощью ключа, как все обычные люди. Возможно, он так бы и состарился в мире своих привычек, не испытывая соблазна щегольнуть своим даром, если бы его существование не было потревожено неожиданной переменой. Его непосредственный начальник, месье Мурон, был назначен на другое место, а взамен него поставили некоего месье Лекюйера, который говорил отрывисто и носил усы щеточкой. С самого первого дня новому начальнику пришелся не по душе Дютийель с его пенсне на цепочке и черной бородкой, и он стал обращаться со своим подчиненным как с какой-то обременительной, никчемной рухлядью. Хуже всего, однако, было то, что Лекюйер собирался ввести у себя в отделе значительные реформы, словно нарочно предназначенные для того, чтобы смутить покой своего подчиненного. Добрых 20 лет Дютийель начинал деловые письма следующим образом: “В ответ на Ваше письмо от такого-то числа текущего месяца и напоминая Вам о нашем предшествующем обмене письмами, имею честь сообщить Вам, что…” Месье Лекюйер же требовал, чтобы эта формула была заменена другой, по-американски более энергичной: “В ответ на ваше письмо от такого-то числа, сообщаем вам, что…” Но Дютийель не смог привыкнуть к новой эпистолярной моде. Неосознанно он вновь и вновь возвращался к традиционному началу, с упорством, которое навлекало на него все растущее раздражение начальника. Атмосфера в министерстве регистрации становилась все более и более гнетущей. Утром Дютийель отправлялся на работу с тяжелым чувством, а вечером, уже в постели, ему случалось размышлять по целых четверть часа перед тем, как уснуть. Раздраженный противодействием ретрограда, который сводил на нет все его реформы, Лекюйер сослал Дютийеля в полутемную каморку, прилегающую к его собственному кабинету. На маленькой узкой двери каморки, выходившей в коридор, красовалась выведенная прописными буквами надпись “КЛАДОВАЯ”. Скрепя сердце Дютийель смирился с этим неслыханным оскорблением, но когда он вечером был у себя и читал в газете отчет о каком-то кровавом и чрезвычайно уголовном происшествии, он поймал себя на том, что мечтает, чтобы месье Лекюйер оказался в нем жертвой. Однажды начальник ворвался в каморку, потрясая письмом, и взревел: – Немедленно перепишите эту бумажонку! Перепишите, слышите, эту мерзкую бумажонку, которая позорит мой отдел! Дютийель хотел возразить, но месье Лекюйер громовым голосом обругал его старым тараканом и, перед тем как удалиться, скомкал письмо и швырнул его в лицо подчиненному. Дютийель был человек скромный, но гордый. Оставшись один в своей каморке, он почувствовал, как у него полыхают щеки, и внезапно его постигло озарение. Поднявшись с места, он вошел в стену, разделяющую его комнатку и кабинет начальника, и высунулся из нее, но таким образом, чтобы с другой стороны была видна только его голова. Сидя за своим столом, месье Лекюйер ручкой, все еще пляшущей от гнева, переставлял запятую в тексте одного из служащих, посланном на его одобрение, когда внезапно до его слуха донесся кашель. Подняв голову, он с невыразимым ужасом увидел голову Дютийеля, приросшую к стене на манер охотничьеготрофея. Мало того, голова была живой и сквозь пенсне на цепочке устремила на начальника полный ненависти взгляд. И, как будто этого было мало, она заговорила! – Милостивый государь, – заявила голова, – вы хам, негодяй и подлец. Разинув рот от ужаса, месье Лекюйер не мог оторвать глаз от кошмарного видения. Наконец, кое-как выдравшись из кресла, он выбежал в коридор и бросился к каморке. Дютийель, с ручкой в руке, сидел на своем обычном месте, и мирный вид его показывал, что он усердно работает. Начальник долго смотрел на него и, под конец пробормотав несколько слов, вернулся в свой кабинет. Но стоило ему снова сесть, как голова вновь появилась на стене. – Милостивый государь, вы хам, негодяй и подлец! Только за этот день кошмарная голова появилась на стене 23 раза, и в последующие дни ее визиты лишь участлись. Дютийель, которому эта игра пришлась по вкусу, уже не довольствовался тем, что обличал шефа. Голова произносила темные угрозы, к примеру, вещала загробным голосом, перемежающимся демоническим смехом: – Гару! Гару! Волк-оборотень! (смех) Стоит такой мороз, что у сосульки хвост замерз (смех). Слыша это, бедный начальник становился бледнее и начинал задыхаться. Его волосы поднимались на голове дыбом, а по спине тек ужасающий холодный пот. В первый же день он похудел на треть килограмма. В последующую за этим неделю, помимо того, что он принялся таять прямо-таки на глазах, он приобрел предосудительную привычку есть суп вилкой и отдавать честь стражам порядка. В начале второй недели к нему на квартиру прибыли санитары и отвезли месье Лекюйера в психиатрическую больницу. Дютийель, освободившись от тирании начальника, смог вернуться к своим драгоценным оборотам: “В ответ на Ваше письмо от такого-то числа текущего месяца…” Однако этого уже было для него мало. Что-то в нем требовало выхода, какая-то новая, властная потребность, которая была не более не менее как потребностью проходить сквозь стены. Разумеется, он мог заниматься этим с легкостью, к примеру, у себя дома, и действительно, он не преминул воспользоваться этой возможностью. Однако человек, обладающий блестящими способностями, начинает чувствовать себя несчастным, если ему приходится все время использовать их в посредственных целях. Проходить сквозь стены не могло быть целью само по себе, это была лишь отправная точка приключения, которая требовала продолжения, развития и в конечном счете – награды. Дютийель прекрасно понимал это. Он чувствовал в себе жажду расширения, растущее желание проявить себя и превзойти себя же, и еще что-то вроде ностальгии, похожей на призыв с той стороны стены. К несчастью, как раз определенной цели ему и не хватало. В ее поисках он обратился к газете, и в первую очередь – к разделам о политике и спорте, которые представлялись ему наиболее достойными сферами действия, но, поняв после бесплодных поисков, что они не могли предложить ничего нового человеку, проходящему сквозь стены, погрузился в хронику событий. И вот там-то он наконец нашел то, что искал. Первое ограбление, предпринятое Дютийелем, случилось в крупном кредитном учреждении на правом берегу Сены. Пройдя сквозь дюжину стен и перегородок, он проник внутрь сейфов, набил карманы банкнотами и, прежде чем уйти, оставил свою роспись красным мелом, выбрав псевдоним Гару-Гару. Фотография этой надписи с лихим росчерком в конце оказалась назавтра во всех газетах. Уже через неделю Гару-Гару приобрел невероятную популярность. Симпатии публики безоговорочно принадлежали этому фантастическому грабителю, который так беззастенчиво дразнил полицию. Каждую ночь Гару-Гару совершал все новые и новые подвиги, от которой страдали либо банки, либо ювелирные магазины, либо богатые обыватели. И в Париже, и в остальной Франции не оставалось ни одной женщины, хоть сколько-нибудь склонной к мечтам, которая не чувствовала бы страстного желания отдаться душой и телом ужасному Гару-Гару. После похищения знаменитого бриллианта Бурдигала и ограбления Муниципального кредита, которые произошли в одну и ту же неделю, восторг толпы достиг апогея. Министру внутренних дел пришлось отправиться в отставку, и вслед за ним полетел и министр регистрации. Но, хотя Дютийель и был теперь одним из самых богатых людей в Париже, он по-прежнему являлся на работу без опозданий, и даже начали поговривать, что его представят к академическим пальмам. По устрам в министерстве регистрации он обожал слушать комментарии коллег к новостям о своих подвигах. “Этот Гару-Гару, – увтерждали они, – необыкновенный человек, да что там – он сверхчеловек, просто гений!”. Слыша подобные похвалы, Дютийель краснел от смущения, и глаза его за стеклышками пенсне блестели от признательности и удовольствия. Как-то раз эта благодатная атмосфера насколько расположила его к себе, что он счел долее невозможным хранить свое инкогнито. С подобием застенчивости оглядев своих коллег, которые столпились над газетой, взахлеб повествующей об ограблении Французского Банка, Дютийель скромно объявил:– А вы знаете, Гару-Гару – это я. Беззастенчивый продолжительный взрыв смеха встретил его слова, и Дютийель получил в шутку прозвище Гару-Гару. Вечером, когда он уходил из министерства, товарищи без устали потешались над ним, и жизнь стала казаться ему куда менее приятной. Через несколько дней ночной патруль схватил Гару-Гару, когда он находился в ювелирном магазине на рю де ля Пэ. Грабитель оставил свою роспись на кассе и принялся петь пьяную песню, попутно разбивая стеклянные витрины при помощи кубка из массивного золота. Дютийелю было проще простого уйти в стену и скрыться таким образом от полицейских, но все указывает на то, что он хотел быть схваченным и, вероятно, с одной-единственной целью – поразить воображение своих коллег по работе, недоверие которых так его уязвило. И в самом деле, они были чрезвычайно удивлены, когда назавтра все газеты опубликовали на первой странице фотографию Дютийеля. Они горько сожалели, что не признали вовремя своего гениального товарища, и в честь его стали отпускать маленькие бородки. Некоторые в порыве раскаяния и восхищения зашли даже так далеко, что попытались прикарманить бумажник или фамильные часы своих друзей и знакомых. Вы вправе счесть, что поступок того, который позволил полиции схватить себя лишь для того, чтобы удивить нескольких коллег, свидетельствует о большом легкомыслии, недостойном великого человека, но вряд ли доводы рассудка играют большую роль в подобном решении. Дютийель полагал, что он отказывается от свободы, чтобы удовлетворить свою горделивую жажду реванша, однако на самом деле он лишь плыл по волнам своей судьбы. В конце концов, для человека, который проходит сквозь стены, настоящая карьера начинается лишь тогда, когда он оказывается в тюрьме. Едва Дютийеля поместили в грозную тюрьму Санте, как у него сразу же появилось впечатление, что это был самый настоящий дар судьбы. Толщина местных стен была для него невиданным наслаждением. Уже на следующий день после того, как нового арестанта поместили в камеру, охранники с изумлением убедилилсь, что узник вбил в стену гвоздь и повесил на него золотые часы, которые принадлежали начальнику тюрьмы. Сам Дютийель не смог или не захотел объяснить, каким образом ему удалось завладеть часами. Последные были, разумеется, возвращены владельцу, но уже на следующий день обнаружены возле изголовья Гару-Гару вместе с первым томом “Трех мушкетеров”, позаимствованным из личной библиотеки начальника. Персонал Сантэ был совершенно выбит из колеи, и вдобавок служащие жаловались на пинки в зад совершенно непонятного происхождения, которые настигали их повсюду. Было похоже на то, что у стен есть не только уши, но и ноги. Гару-Гару сидел в тюрьме уже неделю, когда начальник Сантэ, вошедший утром в свой кабинет, обнаружил на столе письмо следующего содержания: “Господин начальник, в ответ на нашу беседу от 17 числа текущего месяца и напоминая Вам о ваших инструкциях от 15 мая прошлого года, имею честь уведомить вас, что я только что закончил чтение второго и последнего тома “Трех мушкетеров” и что я собираюсь сбежать этой ночью между 11.25 и 11.35. Прошу вас, господин начальник, принять заверения в моем глубочайшем уважении. Гару-Гару”. Невзирая на пристальный надзор, который был установлен за Дютийелем этой ночью, он скрылся ровно в 11.30. Новость уже наутро стала известна публике и вызвала повсюду небывалый энтузиазм. Однако, совершив новое ограбление, после которого его популярность достигла апогея, Дютийель, судя по всему, даже не пытался спрятаться и ходил по Монмартру, не принимая никаких предосторожностей. Через три дня после своего побега из тюрьмы он был арестован на улице Коленкура, где в кафе “Мечта” незадолго до полудня попивал белое вино лимонного цвета со своими друзьями. Гару-Гару был вновь водворен в Сантэ. На сей раз его заперли на три замка в мрачный карцер, что, впрочем, не помешало ему удрать в тот же вечер и водвориться в квартире начальника тюрьмы, в комнате, предназначенной для гостей. Наутро около 8 часов он вызвал звонком прислугу и потребовал доставить ему завтрак. Прислуга предупредила сторожей, и те взяли узника прямо в постели, причем Дютийель не оказал никакого сопротивления. Вне себя от гнева, начальник тюрьмы водворил возле карцера Дютийеля сторожевой пост и посадил арестанта на хлеб и воду. Около полудня тот отправился обедать в ресторан, расположенный неподалеку от тюрьмы, и уже оттуда позвонил начальнику. – Алло! Господин начальник, мне очень неловко, но недавно, когда я вышел из вашего заведения, я забыл прихватить ваш бумажник. Теперь я не могу покинуть ресторан. Не будете ли вы так добры, чтобы прислать кого-нибудь заплатить по счету? Начальник примчался самолично и вышел из себя настолько, что обрушил на голову узника угрозы и оскорбления. Гордость Дютийеля была жестоко уязвлена, и в ту же ночь он скрылся из тюрьмы, чтобы никогда уже в нее не возвращаться. На сей раз он принял меры предосторожности, чтобы его ненароком не узнали. Для этого он сбрил свою черную бородку и заменил пенсне на цепочке на очки в черепаховой оправе. Спортивная кепка и костюм в крупную клетку, дополненный бриджами, довершили его преображение. Он устроился в маленькой квартире на авеню Жюно, куда еще до своего первого ареста сумел перевезти часть обстановки и вещи, которыми он более всего дорожил. Слава уже начала утомлять его, а после того, как он побывал в Сантэ, ему уже не так нравилось проходить сквозь стены. Самые толстые из них, самые величавые казались ему теперь не более чемширмами, и он мечтал забраться в самое сердце какой-нибудь громадной пирамиды. Таким образом, он вынашивал план путешествия в Египет и вел вполне пристойную жизнь, посвященную своей коллекции марок, походам в кино и долгим прогулкам по Монмартру. Его преображение было настолько удачным, что, выбритый и в очках в черепаховой оправе, он спокойно проходил мимо своих лучших друзей, которые не узнавали его. Только художник Жан Поль, от острого глаза которого не укрылось ни малейшее изменение в облике старого жителя района, сумел-таки разоблачить его. Однажды утром, столкнувшись с Дютийелем на углу улицы Абревуар, он не удержался и сказал ему на своем грубоватом арго: – Смотри-ка, я вижу, что ты пижонишь, чтобы сбить со следу фликов, – что на обычном языке означает: ты переоделся франтом, чтобы полицейские инспектора тебя не узнали. – Ах! – вырвалось у Дютийеля, – ты меня узнал! Его это встревожило, и он решил ускорить свой отъезд в Египет. Однако в тот же самый день он влюбился в хорошенькую блондинку, которую встретил два раза на улице Лепик с интервалом в четверть часа. Этого было достаточно, чтобы он тотчас же забыл свою коллекцию марок, Египет и пирамиды. Что же до блондинки, то она поглядела на него с большим интересом. Ничто не способно пробудить любопытство в современной женщине вернее, чем бриджи и очки в черепаховой оправе. Человек, одетый подобным образом, смахивает на киношника и вызывает мечты о коктейлях и калифорнийских ночах. К несчастью, красавица, как сообщил Дютийелю Жан Поль, была замужем за ревнивым грубияном. Недоверчивый муж, который сам себе ни в чем не отказывал, регулярно оставлял свою жену одну между десятью вечера и четырьмя утра, но прежде чем покинуть дом, закрывал ее в спальне на два оборота ключа, предварительно удостоверившись, что все ставни заперты на висячие замки. Даже днем он не переставал следить за женой, и случалось, что он следовал за ней во время ее прогулок по Монмартру. – Все одно и то же, старик! Этот жулик не хочет, чтобы лезли в его пирог, хотя сам всегда готов урвать кусок от чужого. Но слова Жан Поля нисколько не охладили Дютийеля. На следующий день, встретив красавицу на улице Толозе, он последовал за ней в молочную лавку и, пока она ждала, когда ее обслужат, сказал ей, что любит ее со всем уважением, что знает и о мерзком муже, о двери, запертой на ключ, и о ставнях, но что несмотря на все это будет у нее в спальне в тот же вечер. Блондинка покраснела, бидон для молока дрогнул в ее руках, слезы признательности выступили у нее на глазах, однако она едва слышно прошептала: “Увы, сударь, это невозможно!”. Вечером этого восхитительного дня, около десяти, Дютийель притаился на улице Норвэн и следил за толстенной оградой, за которой скрывался маленький домик. Снаружи от него можно было видеть лишь флюгер и дымоход. Тут в стене отворилась дверь, из которой вышел человек. Тщательно заперев ее на ключ, он направился к улице Жюно. Дютийель подождал, пока ревнивец окончательно исчезнет из виду на спуске с холма, досчитал до десяти и устремился в стену. Уверенным шагом он преодолел все препятствия и наконец проник в комнату прекрасной затворницы, которая встретила его с небывалым энтузиазмом и задержала у себя до очень позднего времени. На следующий день у Дютийеля жутко разболелалсь голова, но он не настолько дорожил своим здоровьем, чтобы из-за него пропустить очередное свидание. Порывшись в ящиках, он обнаружил на дне одного из них какие-то порошки и проглотил один утром и один – после обеда. К вечеру головная боль несколько стихла, а предвкушение наслаждения и вовсе заставило забыть о ней. Красавица ждала его с нетерпением, вполне понятным после его недавних любовных подвигов, и они были вместе, пока не пробило три часа. Уходя сквозь стены, Дютийель почувствовал непривычное стеснение в ногах и плечах, но не придал ему значения. Лишь проходя сквозь стену ограды, он четко ощутил ее сопротивление. Ему казалось, что он движется сквозь толщу чего-то жидкого, что становилось все более вязким и уплотнялось с каждым мгновением. С трудом протиснувшись всем телом внутрь стены, он заметил, что не может двигаться дальше и с ужасом вспомнил о двух порошках, которые принял накануне. Эти порошки, которые он принял за аспирин, на самом деле были теми, которые в прошлом году прописал ему врач. Эффект от лекарства наложился на активный отдых, и все вместе и привело к этому результату. Дютийель словно застыл внутри стены. Он находится там до сих пор, стиснутый со всех сторн камнями. Ночные прохожие, спускающиеся по улице Норвэн в час, когда стихает шум Парижа, слышал приглушенный голос, словно выходящий из-под земли, но им кажется, что это ветер жалобно свистит на монмартрских перекрестках. Это Дютийель, он же Гару-Гару, оплакивает конец своей великой карьеры и сожалеет о слишком стремительно проходящей любви. Порою зимними ночами Жан-Поль берет с собой гитару и отправляется на пустынную улицу Норвэн, чтобы утешить песней бедного пленника, и ноты, падая с кончиков его замерзших пальцев, проникают в сердце камня подобно каплям лунного света.

@3 недели назад
@4 недели назад
@1 месяц назад
@1 месяц назад
@1 месяц назад
Вы знаете, чего вам хочется? Не в ближайший момент, а вообще, по жизни? 
Я не знаю. И дело не в том, что я женщина, и мне по статусу положено теряться в собственных желаниях.

Вот например.

В моей семье не так давно появился новый человек. Нет, это не Ваня, которого я познакомила с родителями, а мой двоюродный брат. Он же мой крестный сын. Это чудо и очень прикольно. Правда, до тех пор, пока ты тискаешь его в руках до первого крика, после чего он передается на руки своей матери. Или сметаешь игрушечные магазины, ведь эта лошадка такая классная (я о ней все детство мечтала), а эта феррари на радиоуправлении. Да-да, он еще малыш и не сможет играть, но есть же я… Я поиграю. Ну, или дядя. Или веселые угрозы его родителям, что я подарю их сыну барабан. Вова, сынок, я тебя искренне люблю, если что!

В общем, нас стало больше, и на меня с сестрами стали косо поглядывать. Я бы сказала, с надеждой (для тех, кто на бронепоезде - это надежда на внуков). Хотя «взрослые» должны понимать, что она обычно умирает иногда не последней, а на самой взлетной полосе. 
Пару недель назад меня спросили в семье, чего я хочу. Не в данную минуту, не по жизни, а хотя бы план на пятилетку. У меня тогда были безумные мысли о покупке новой машины, мотоцикла, открыть категорию «А» этим летом, путешествия, книгу написать.

Итак. Чего же я хочу?

Дети? Я тихо постучала три раза под столом, чтобы никто не заметил. Свадьба? Мое мнение на этот счет по-прежнему как в песне Укупника.

Мне двадцать четыре года.

У моей мамы в этом возрасте все было как положено: ребенок, собака, муж. У тети тоже все как надо. У дяди… Тогда был первый брак. По молодости все такие дураки! Мои друзья, обещавшие рок-н-ролл до пенсии, выбирают школы для своих детей. У меня в закладках пятнадцать автосайтов.

Двадцать четыре - это много или мало? У меня был знакомый, который говорил, что барышня в 24 - старуха. Он был немного дебил. И комплексовал - ему было 35, но он всем говорил, что 28. Я в свои 24 стараюсь не комплексовать, но мысль о новой татуировке уже покинула меня, а новая мысль, близкая к семейному очагу, еще не сформировалась.

Я не знаю, что я хочу и не строю планов.

Это не апатия. У меня хорошее настроение.

Пару недель назад я потеряла работу, составляющую 70% моего дохода последние несколько лет. Мой бывший шеф дрожал на другом конце провода (да, Слава, я слышала), ожидая, что я буду громко ругаться матом. Вместо этого я сказала «ок», мысленно вычеркнув ту самую строчку с новой машиной. Вместо того, чтобы перекинуться на другую работу, я разослала всем sms, что ухожу в отпуск.

Если вы хотите что-нибудь узнать о деградации, спросите меня. Рабочие телефоны выключены. Я забила на банки, на не сделанные для меня заказы, на договора, на встречи. Я до шести утра играю в икс бокс. Купила себе карбоновый самсонайт. Лечу в Париж писать книгу. На вопросы, когда вернусь, неуверенно отвечаю про начало апреля или мая.

Я - фаталист и привыкла, что за меня все решает судьба или случай. Посмотрим, что меня будет ждать во Франции.

Вы знаете, чего вам хочется? Не в ближайший момент, а вообще, по жизни? Я не знаю. И дело не в том, что я женщина, и мне по статусу положено теряться в собственных желаниях.

Вот например.

В моей семье не так давно появился новый человек. Нет, это не Ваня, которого я познакомила с родителями, а мой двоюродный брат. Он же мой крестный сын. Это чудо и очень прикольно. Правда, до тех пор, пока ты тискаешь его в руках до первого крика, после чего он передается на руки своей матери. Или сметаешь игрушечные магазины, ведь эта лошадка такая классная (я о ней все детство мечтала), а эта феррари на радиоуправлении. Да-да, он еще малыш и не сможет играть, но есть же я… Я поиграю. Ну, или дядя. Или веселые угрозы его родителям, что я подарю их сыну барабан. Вова, сынок, я тебя искренне люблю, если что!

В общем, нас стало больше, и на меня с сестрами стали косо поглядывать. Я бы сказала, с надеждой (для тех, кто на бронепоезде - это надежда на внуков). Хотя «взрослые» должны понимать, что она обычно умирает иногда не последней, а на самой взлетной полосе. Пару недель назад меня спросили в семье, чего я хочу. Не в данную минуту, не по жизни, а хотя бы план на пятилетку. У меня тогда были безумные мысли о покупке новой машины, мотоцикла, открыть категорию «А» этим летом, путешествия, книгу написать.

Итак. Чего же я хочу?

Дети? Я тихо постучала три раза под столом, чтобы никто не заметил. Свадьба? Мое мнение на этот счет по-прежнему как в песне Укупника.

Мне двадцать четыре года.

У моей мамы в этом возрасте все было как положено: ребенок, собака, муж. У тети тоже все как надо. У дяди… Тогда был первый брак. По молодости все такие дураки! Мои друзья, обещавшие рок-н-ролл до пенсии, выбирают школы для своих детей. У меня в закладках пятнадцать автосайтов.

Двадцать четыре - это много или мало? У меня был знакомый, который говорил, что барышня в 24 - старуха. Он был немного дебил. И комплексовал - ему было 35, но он всем говорил, что 28. Я в свои 24 стараюсь не комплексовать, но мысль о новой татуировке уже покинула меня, а новая мысль, близкая к семейному очагу, еще не сформировалась.

Я не знаю, что я хочу и не строю планов.

Это не апатия. У меня хорошее настроение.

Пару недель назад я потеряла работу, составляющую 70% моего дохода последние несколько лет. Мой бывший шеф дрожал на другом конце провода (да, Слава, я слышала), ожидая, что я буду громко ругаться матом. Вместо этого я сказала «ок», мысленно вычеркнув ту самую строчку с новой машиной. Вместо того, чтобы перекинуться на другую работу, я разослала всем sms, что ухожу в отпуск.

Если вы хотите что-нибудь узнать о деградации, спросите меня. Рабочие телефоны выключены. Я забила на банки, на не сделанные для меня заказы, на договора, на встречи. Я до шести утра играю в икс бокс. Купила себе карбоновый самсонайт. Лечу в Париж писать книгу. На вопросы, когда вернусь, неуверенно отвечаю про начало апреля или мая.

Я - фаталист и привыкла, что за меня все решает судьба или случай. Посмотрим, что меня будет ждать во Франции.

@1 месяц назад

если внутри у вас страх, жизнь будет пугать вас. если внутри - агрессия, жизнь будет нападать на вас. если внутри у вас желание бороться, вы получите соперников. если внутри у вас чувство вины, жизнь найдет способ вас наказать. если внутри у вас обида, жизнь будет давать поводы обижаться еще больше. и все это с одной целью: показать вам, чем вы являетесь, что носите в душе.

@1 неделю назад
@2 недели назад
@3 недели назад
 Прослушать или скачать Marselle Москва бесплатно на Простоплеер
@1 месяц назад
@1 месяц назад с заметками (3)
@1 месяц назад

Помню, на втором курсе у нас были семинарские занятия по философии с солидной женщиной по фамилии Яковлева и с экзаменом, по сравнению с которым пытки в китайских тюрьмах - роскошь. Яковлева полюбила меня с первого занятия, и оба экзамена я пересдавала ей раз по девять. То ли дело было в том, что она принципиально не хотела отпускать меня с росписью в зачетке, то ли я принципиально не открывала два тома учебника по философии. В общем, экзаменационную кампанию по зарубежной западной философии я завершила лишь осенью третьего курса. Не быть мне Аристотелем. 


На четвертом курсе философию (Индия и Китай) у нас преподавал милый аспирант, фамилии которого я не помню (но дай Бог ему здоровье, что нарисовал «отл» в зачетке). С ним у меня проблем не было, хотя я все семинары играла с Панкратовой, сидя на галерке, в шахматы. В восьмом семестре мы сдавали зачет, накануне которого я решила пошутить, сказав своей группе, что зачет принимаю я. Некоторые поверили. А аспирант немного удивился, когда в день зачета увидел меня, сидящей на его стуле с зачетками одногруппников в руках.., но все-таки поставил мне положенный (?!) автомат. На итоговом экзамене пятого курса он написал «отлично» в зачетке, хотя я представляю, сколько боли причинил ему мой ответ.


Русскую философию преподавал потрясающий мужчина, похожий на Алена Делона (на самом деле нет, но все равно красивый). К сожалению, я пришла только на последнюю его лекцию перед экзаменом. Едва он вошел в аудиторию, с задних парт я перелетела на первую парту, не побоясь соседства неугомонного Вани Николаева, и грустила всю лекцию за свои прогулы. Какой бред я поведала ему на экзамене, я не помню, но экзамен был сдан.


Дмитрий Валерьевич - университетский физрук - тоже вкладывал в наше юношеское сознание толику житейской философии. Особенно уделял внимание девушкам: «расхлябанный пресс - расхлябанная жизнь!». И, черт возьми, этот мужчина - копия Антонио Бандероса, был на сто процентов прав.

Пять утра - неплохо время для того, чтобы понастольгировать. Перед глазами промелькнули все пять лет учебы. 
Только на журфаке можно за час до экзамена по логике научиться решать задачи; или, опоздав на семинар по экономике, в качестве допуска читать стихотворение и обязательно с выражением; не готовясь к экзаменам, сдавать на достойные оценки, рассказывая обо всем и ни о чем; приходить раз в год во время сессии и уверенно говорить преподавателю «да, я учусь в этой группе»; дружить с охраной, чтобы пускали парковать машину в тесный университетский двор; зачет по риторике сдавать с утра до одиннадцати вечера. 
Слишком много сигарет, слишком много кофе, спиртного, душевных разговоров, веселья, ссор, сплетен, скандалов. 
Написание диплома и подготовка к ГОСам (все это занимает примерно несколько суток) проходят под девизом «поскорее бы закончить!», и только на выпускном понимаешь, как будешь скучать.

Выпускной давно позади. Я очень скучаю. Очень люблю. Горжусь. Каждый из моих сокурсников по-своему талантливый. Каждый достойный. Журфак - это братство. Скорее всего те, кто не учились на нем, не поймут духовного настроя этой заметки, но МОИ точно знают, о чем я!

P.S. (эпистолярный период несколько захватил меня)

@1 месяц назад